Маленькие рассказы

Фасоля

Как зовут соседа — неизвестно. Он малень­кий, худой и даже, кажется, лысый. Капа про­звала его «Фасоля». Потому что он каждое утро пиликает на скрипке:

До-ре-ми-фа-соль-ля-си,

Си-ля-соль-фа-ми-ре-до.

Стена тонкая, и мама злится:

—  Ох, надоело это пиликанье!

Папа смеется:

—  Учится! Не скрипач, а скрипун!

Капа затыкает уши:

—  Надо отобрать у него скрипку, раз не умеет! Мне бы ее...

Она вздохнула:

—  На пианине я уже умею, вот бы на скрипке научиться  — была бы я полный музыкант!..

Она любила музыку. Папа и мама брали ее с собой на концерты разных виртуозов. Тем более, пропускают еще без билета. Когда недавно был вечер лучших скрипачей и пиа­нистов, она тоже пошла. Со сцены объявили:

—  Турецкий марш!

Все захлопали, виртуоз вышел на сцену. Капа тоже захлопала и вдруг на весь зал за­кричала:

—  Фасоля!

Мама схватилась за бинокль. Папа протер очки.

На сцене, прижимая к груди скрипку, стоял... сосед.

—  Вот тебе и скрипун! —  сказал папа.

Сосед сыграл «Турецкий марш» и еще раз­ные вещи. Ему все хлопали, а сильней всех Капа, мама и папа. Не потому, что сосед, а потому, что на самом деле хорошо играл.

В антракте Капа подошла к соседу и спросила:

—  Так хорошо играете, а дома только, — она замялась, — пиликаете....

Сосед погладил скрипку.

—  Не будешь каждый день упражняться, — ответил он, — не станешь хорошим музыкантом.

И погладил Капу.

А утром за стеной опять началось пили­канье.

Мама сказала:

—  Все-таки чувствуется мастер своего дела.

Папа засмеялся.

—  Тише, — перебила Капа, — дайте послу­шать!

Они стали внимательно слушать:

До-ре-ми-фа-соль-ля-си,

Си-ля-соль-фа-ми-ре-до.

Мертвый час

Коська и Капа приехали в дом отдыха. Со своими мамами. Им там очень понравилось. Вот после обеда стало тихо, все легли. А Коська и Капа давай петь:

А по полю нашему

Трактора, трактора...

Тут один дяденька проснулся и как заши­пит:

—  Тише, вы! Мертвый час, а вы распелись! Сейчас палку возьму!

Коська и Капа испугались и побежали в сад.

Й снова запели:

А по полю нашему

Трактора, трактора...

А в гамаке лежала какая-то тетя. Она подняла голову и как закричит:

—  Не знаете  — мертвый час?! Сейчас пой­ду маме скажу!

Тогда Коська и Капа убежали на улицу. И вдруг увидели — стоит маленький домик.

—  Какой домичек! —  сказала Капа. — Окошков нет, а дверь круглая!

Коська заглянул в домик. Темно, значит — никого нет. Он сказал:

—  Чур, мой!

—  Нет, мой, — заспорила Капа, — я первая увидела!

—  А я первый сказал «чур». Я здесь жить буду! И никого не пущу!

Он хотел влезть в домик. Но Капа схва­тила его за ногу и не пускает:

—  Нет, мой домик, мой, здесь я лучше буду жить! А ты можешь потом на мою площадь приходить в гости!

Коська отбивался:

—  Пусти! Я здесь окно сделаю!

—  А я с мамой буду!

—  А я радио проведу!

—  Не пущу, не пущу, — плакала Капа. —

И всегда ты у меня все забираешь! Я здесь цветочков насажаю!

—  А я...

Вдруг из домика вылезла громадная жел­тая собака и как рявкнет:

—  Рррры!..

Ребята бросились наутек. Добежали до до­ма отдыха и сели на лавочку отдохнуть.

—  Сердитая собака! —  сказал Коська.

—  Станешь сердитая! —  ответила Капа. —

Мертвый час, а мы ее разбудили!

И с опаской оглянулась на маленький домик...

Пять хвостиков

Мама ушла на целый день. И папа взялся готовить. Первым делом он купил пяток хо­роших груш  — «дюшес».

—  Ну, вот, — сказал он, — одно блюдо у нас уже есть! —  И пошел на кухню разжигать примус.

Капа осталась одна в комнате. Она смот­рит на груши.

—  Папа, — закричала она, — можно мне од­ну «дюшесу»?

—  Одну можно! —  ответил из кухни папа.

Капочка хватает самую большую грушу. Вкусная! Только очень быстро съелась!

Капа облизнулась и закричала:

—  Можно еще?

Папа подкачивает примус, ему не до Капы.

—  Что? Я ж тебе сказал — возьми!

Капа не отказывается. Ох, эта еще вкус­ней! Капа быстро жует, сок течет по губам. Скоро от груши остался только хвостик. Капа кладет хвостик на тарелку.

—  Папа, можно еще? Одну только?

Примус на кухне разгорелся, шумит, и папа плохо слышит Капу.

—  Чего ты пристала? Сказано  — одну мо­жешь взять.

«Я и возьму одну, — думает Капа, — а больше ни за что не буду».

Но как только она съела эту грушу, рот сам собой выговорил:

—  Папа, а можно...

Папа гремит кастрюльными крышками.

—  Последний раз говорю: выбери, какая поменьше, и не приставай!

Что ж, Капа и взяла, какую поменьше. Эта груша оказалась совсем невкусной. Капе стало нехорошо. Чем бы закусить? И Капа закусывает последней грушей.

Тут как раз папа из кухни пришел с го­рячим чайником:

—  Ну, вот, на первое у нас будет чай!

Увидал пустую тарелку и чуть чайник не уронил.

—  Ты что ж это, обжора?!

А , Капа заплакала:

—  Папа... папочка... мне нехорошо...

Папа позвал доктора. Доктор дал лекар­ство. Капа трусиха  — не хочет лекарства!

—  Только одну ложечку, — уговаривает па­па, — только одну!

И влил Капе в рот громадную столовую ложку.

А через два часа опять стал уговаривать: —  Ну, Капочка, одну только!

Так он заставил Капу выпить весь пу­зырек.

Вечером приехала мама, видит: папа спит, Капа спит, на столе холодный чайник, тарел­ка, а на тарелке — пять зеленых хвостиков «дюшеса»...

Собрание

У нас дом большой  — тридцать квартир и еще сорок пять комнат отдельно. И когда на­до устроить собрание жильцов, выходит управ­дом во двор к ребятам и объявляет:

—  А ну, чапаевцы, кто сбегает по квар­тирам насчет собрания?

Петька, и Володька, и Коська, и Севка, и даже сам "Чапай" — Витька Попов — рассыпа­ются по лестницам, и звонят, и тарабанят во все двери:

—  На собрание! На собрание!

И все жильцы знают: надо идти! А ребя­та возвращаются во двор.

Там у нас голый асфальт, и Витька недо­волен:

—  Вот у Левки Цукермана я был. Так ихний управдом специально детский уголок устроил. Игрушков им натаскали,  — Витька вздыхает, — инструментов...

—  А почему, — спросил Коська, — у нас не сделают, как у Левки?

—  А потому... — "Чапай" сплевывает. — Хо­дили мы с Борькой к управдому к нашему. А что толку? Он все обещает: сделаем собра­ние жакта, решим. А не делает.

—  Обманщик он!

—  Чистый бюрократ!

—  Тоже управдом называется!

Так они толкуют о своих делах...

А недавно по всем лестницам поднялся трезвон:

—  На собрание! На жильцовское собрание!

—  Что это часто так? —  удивились жиль­цы и стали собираться на лестнице. А ребята все бегают по квартирам: «На собрание! На собрание!»

—  Будет вам носиться, — заворчали жиль­цы. — Какая повестка дня?

—  Где управдом?

Жильцы сердито ждали. Всем некогда: у кого обед остывает, у кого срочная работа, у кого молоко на примусе...

Вдруг на площадке появился «Чапай^» и поднял руку:

—  Ребята... то есть товарищи, нас управдом не посылал, а мы сами...

—  Как сами?!

Что тут началось! Жильцы зашумели:

—  Безобразие! Хулиганство!

—  Пускай хулиганство!- — перекричал всех Витька. — А если он бюрократ? Обещал собра­ние про детей, а не делает! Обещал детский уголок, а не делает!

- — Мы тебе сейчас уши надерем! —  шумели жильцы. — - Чей этот мальчишка? Это же воз­мутительно!..

Тут на площадку поднялся Глеб Иваныч, Витькин отец:

—  Ты что ж это весь дом взбудоражил?!

—  А что? — ответил Витька. — Двор пустой, ни песку для маленьких, ничего. А в других домах все есть. И даже инструменты, и все можно сделать.

—  А у нас только кот! —  крикнул Борька.

Борькина мама сказала:

—  А ведь похоже  — они дело говорят!

Жильцы перестали шуметь. Витькин отец улыбнулся.

—  Я думаю, — сказал он, — раз эти сорванцы уже собрали нас, давайте, обсудим их вопрос.

И стал говорить. Все успокоились. И на­чалось настоящее собрание.

—  Что вам нужно? —  говорили жильцы. — Мы купим!

—  А вот, у нас записано.

Витька достал бумагу, и Глеб Иваныч на­чал читать: «Фанеры, гвоздей, ма...»

—  Что такое? —  Он поднял брови и уста­вился на сына. — Каких это вам еще малаток?

—  Откуда? — Витька испугался и заглянул в бумагу. — Ничего ты, папа, не понимаешь, тут же ясно написано: малаток.

—  Мо-ло-ток?!

Все засмеялись.

—  Эх, вы, писатели, надо «о» писать, а. не «а»!..

Витька покраснел. Ему было очень стыдно. Он опозорился на весь жакт! А ведь у нас жакт не маленький — тридцать квартир и еще сорок пять комнат отдельно...

Большой Мосторг

К весне мама и Капа решили купить себе белые туфли. Вот они пошли по мосторгам. Маме надо тридцать пятый размер, а Капе  — двадцать шестой. Тридцать пятый нашли сразу, а двадцать шестого нет и нет. Обидно  — у мамы туфли, а у Капы нет! Тогда мама ска­зала:

—  Поедем в большой Мосторг!

Поехали в большой Мосторг. Ух, вот это Мосторг! Народу, народу  — как на улице. А то­варов, товаров  — в неделю не осмотреть. Все-все есть! И платья, и книги, и посуда, и кар­тины... и музыка играет, и радио сквозь боль­шие рупора кричит:

«В ГАЛАНТЕРЕЙНОЙ СЕКЦИИ НОВАЯ ПАРТИЯ ПЕР­ЧАТОК. НАВЕРХУ БОЛЬШОЙ ВЫБОР МЕХОВ. В ДЕТ­СКОМ МИРЕ ВСЕ ДЛЯ РЕБЕНКА.

И по всем этажам, по всем отделам, по всем секциям, по всем входам и выходам и даже на улице раздается:

«В ГАЛАНТЕРЕЙНОЙ СЕКЦИИ... БОЛЬШОЙ ВЫ­БОР... В ДЕТСКОМ МИРЕ...»

—  Нам в тот мир и надо, — сказала мама. —  Капа, держись около меня!

Вот где у Капы по-настоящему разбежа­лись глаза. Особенно в игрушечном отделе.

—  Ой, какие куклы! Ай, какие мишки!

Капу толкали, она отпихивалась, поспевая за мамой. Потом она отпустила мамин локоть и показала пальцем:

—  Мама, купи лучше вон тот мяч! А туфли не надо!..

Мама ничего не ответила. Капа оберну­лась. Где мама? Только что мама была здесь  — и вот нету! Капе стало страшно. Она побе­жала искать маму. Везде ходили мамы с детьми, дети с мамами, и папы с детьми, и папы без детей, и мамы без детей, и папы, и мамы, и ма­мы, и папы  — только Капиной мамы не было!

Капа заплакала. Не надо ей ничего  — ни туфель, ни кукол, ни мячей, ничего-ничего, только маму!

—  Девочка, что ты плачешь? —  спросила продавщица в синем халате.

—  Маму! —  ответила Капа. — Вы невидали мою маму?

—  Ты потерялась? —  спросила продавщица.

—  Не я, — всхлипнула Капа, — мама поте­рялась!

Тут подошел дядя с портфелем, мальчик, старушка, и все стали утешать Капу, что не надо плакать и что мама найдется. Потом ее повели в комнату, где были диван и стол  — как дома. Там сидел дядя в очках; он стал говорить с Капой, дал ей куклу и даже пи­рожное. Капа на все это посмотрела и еще горше заплакала.

Дядя на минуточку вышел, вернулся, и вдруг черные радиотрубы на весь большой Мосторг закричали:

«ГРАЖДАНКУ, ПОТЕРЯВШУЮ ДЕВОЧКУ В СИНЕМ ПАЛЬТО, ПО ИМЕНИ КАПА, ПРОСЯТ ЗАЙТИ В ГЛАВ­НУЮ КОНТОРУ».

Капа вскочила, прислушалась и бросилась к очкастому дяде.

—  В голубом, — сказала она, — в голубом, и пуговички голубые!

—  Ничего, — ответил очкастый и посмот­рел на Капино пальтишко, — оно все равно как синее.

А по всем отделам, по всем секциям, по всем этажам, по всем входам и выходам и да­же на улице раздавалось:

«ГРАЖДАНКУ... СИНЕМ ПАЛЬТО... ИМЕНИ КАПА... КОНТОРУ...»

—  Ничего,  — похлопал очкастый Капу по руке, — радиограмма правильная!

Капа проглотила соленую слезу. Открылась дверь. Вбежала мама. Она как кинется к Капе, Капа кинулась к ней. Стали они обниматься, целоваться... ну, вообще, как девочки!..

Потом они еще купили туфли двадцать шестой размер и пошли домой.

После обеда Капа побежала во двор и стала хвастать перед ребятами:

—  А про меня в радио кричали!

Сначала никто не поверил. Она ведь не челюскинец какой-нибудь! Потом, когда Капа все подробно рассказала, поверили. И ребя­та придумали новую игру: Капа пряталась, Зинка ее везде долго искала, потом Коська приставлял ко рту трубу из старой «Пионер­ской правды» и посылал радиограмму:

«АЛЛО! АЛЛО! ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ ПОТЕРЯЛАСЬ. СИДИТ ЗА МУСОРНЫМ ЯЩИКОМ».

И Зинка ее сразу находила. Хорошая вещь  — радио!..

Разговор

Я вышел из избы, сел на бревно. Подо­шел Федя, и тут у нас такой разговор по­лучился.

—  Мне теперь хорошо, — сказал Федя, — я читать научился.

—  Чем же хорошо?

—  Всем!

—  А все-таки?

Федька садится верхом на бревно и под­прыгивает:

—  Н-но... — И вдруг: — Дядя, а пять копе­ек — это много?

—  Нет, а что?

Он гладит бревно, будто коня.

— - Мама у меня очень смешная, в бога верит, У нас никто не верит — ни брат, ни се­стра, ни все... А она верит!

—  А ты?

—  Я-то? — Он осаживает своего «коня» и улыбается. — Я и не верил никогда, потому нас научили, что бога нигде нет. А только эти — попы!..

—  Что ж ты маму так не научишь?

Растопырив локти, он натягивает вообра­жаемые поводья.

—  А я нешто не говорил ей? Двадцать раз!

—  Ну?

—  Ну и ну! Не слушает! А сейчас я чи­тать научился и по книжке буду ее учить. А есть такие книжки, что бога нет?

—  Есть.

—  Вот бы мне такую! — Он задумался. — Еще пятак, и еще пятак, и еще трехкопееч­ный пятак, и я бы купил!

Я возвращаюсь к началу разговора:

—  Значит, этим хорошо?

А Федька свое:

—  Всем хорошо! Вот пятак заработал!

—  Как?

—  Не скажу!

—  Ну, Федя!

—  А я обещался не говорить!

—  Только мне.

—  А никому не скажешь? Никомушеньки?

—  Ни-ни!

—  Ну, ладно.

Он слезает с «коня» и садится рядом со мной.

—  Раньше я был маленький, и мы с мамой через церкву часто ездили. А там, у церков­ных ворот, ящик висит, синенький такой, и в нем дырка такая. И каждый раз мама лошадь становит, мне вожжи дает, а сама — к ящику к этому, церковному, и в дырку пятак трех­копеечный, а то и пятикопеечный сувает. Я, если попрошу, мне не даст, а в тот ящик церковный все сувала да сувала!..

И Федя показал, как его мама пятаки на церковь жертвовала.

—  Интересно, — сказал я. — Что ж дальше?..

Федя вскочил:

—  Ну, а потом я поступил в школу и чи­тать научился... А, Бе, Бе, и мы не рабы, и рабы не мы... всё. И вот поехали мы с мам­кой мимо церквы, она слезла с телеги и к ящику...

Федя смеется.

—  Ну?

—  Ну, а на ящике-то буквы. Раньше я их не понимал, а теперь как посмотрел на них, а они сами собой складываются и будто выговаривают: почтовый ящик. Да! Я маме и говорю: «Ты думаешь, это ящик боговый, а это почтовый». А она стала плеваться на ящик, села на телегу злая, лошадь погнала и молчит. Я говорю: «Мама, отдай мне пятак». «Нет, — говорит, — не отдам, ты над матерью надсмешник». А потом дала, только чтоб я ни­кому про ящик не рассказывал. Я только тебе и сказал, а ты никому не говори, ладно?

Он опять садится верхом на «коня».

—  Еще где-нибудь так вот заработаю пя­таков и куплю ей книжку!..

И понесся вскачь, взмахивая локтями и коленками...