Гость

Гость позвонил раз, другой — за дверью тихо, никакого ответа. Нажал кнопку еще, звоня долго, настойчиво, требовательно — послышались тяжело бегущие шаги — и отворила и с недоумением смотрит невысокая, плотная, как рыба, девка, вся пахнущая чадом кухни: мутные волосы, в толстых ушных мочках дешевые сережки с бирюзой, чухонское лицо в рыжих веснушках, налитые сизой кровью и точно масленые руки. Гость быстро, сердито и весело напал на нее:

— Что ж ты не отворяешь? Спала, что ли?

— Никак нет, с кухни ничего не слышно, очень плита шумит, — ответила она, продолжая растерянно глядеть на него: он худ, смугл, зубаст, в черной жесткой бородке, с пронзительными глазами; на руке серое пальто на шелковой подкладке, серая шляпа сдвинута со лба.

— Знаем мы вашу кухню! Верно, у тебя пожарный кум сидит?

— Никак нет...

— Ну то-то же, смотри у меня!

Говоря, он быстро взглянул из прихожей в освещенную солнцем гостиную с гранатовыми бархатными креслами и портретом широкоскулого Бетховена в простенке.

— Да ты кто такая?

— Как кто?

— Новая кухарка?

— Так точно...

— Фекла? Федосья?

— Никак нет... Саша.

— И господ, значит, нет дома?

— Барин в редакции, а барыня поехали на Васильевский остров... в эту, как ее? воскресную школу.

— Досадно. Ну ничего, завтра еще зайду. Так скажи им: мол, приходил страшный, черный господин, Адам Адамыч. Повтори, как я сказал.

— Адам Адамыч.

— Правильно, фламандская Ева. Смотри же помни. А пока вот что...

Он живо еще раз оглянулся, бросил пальто на вешалку возле сундука:

— Иди-ка скорей сюда.

— Зачем?

— Вот увидишь...

И в одну минуту, со шляпой на затылок, повалил ее на сундук, вскинул подол с красных шерстяных чулок и полных колен цвета свеклы.

— Барин! Я на весь дом закричу!

— А я тебя задушу. Смирно!

— Барин! Ради господа... Я невинная!

— Это не беда. Ну, поехали!

И через минуту исчез. Стоя у плиты, она с упоением тихо плакала, потом стала рыдать и все громче, рыдала долго, до икоты, до самого завтрака, до хозяйского звонка. Барыня, молоденькая, в золотом пенсне, энергичная, уверенная в себе, быстрая, приехала первая. Войдя, тотчас спросила:

— Никто не заходил?

— Адам Адамыч.

— Ничего не велел передать?

— Никак нет... Завтра, сказали, еще зайдут.

— А что это ты вся заплаканная?

— От луку...

Ночью в кухне, блиставшей чистотой, новыми бумажными фестончиками по краям полок и красной медью расчищенных кастрюль, горела на столе лампочка, было очень тепло от не остывшей еще плиты, приятно пахло остатками кушаний под соусом с лавровым листом, милой обыденной жизнью. Забыв погасить лампочку, она крепко спала за своей перегородкой — как легла не раздеваясь, так и заснула, в сладкой надежде, что Адам Адамыч завтра опять придет, что она увидит его страшные глаза и что, бог даст, господ опять не будет дома.

Но утром он не пришел. А за обедом барин сказал барыне:

— А знаешь, Адам уехал в Москву. Мне Благосветлов сказал. Верно, забегал вчера проститься.

3 октября 1940