Азимут

Поэты и вообще люди, пишущие стихи (они не всегда бывают поэтами), знают, что иногда строчка, положившая начало и вызвавшая все стихотворение, при дальнейшей обработке оказывается совершенно ненужной, выпадает и заменяется другими словами.

Упоминаю я об этом, потому что в жизни, как в стихотворении, вдруг зазвенит какая то фраза – фраза жизни, конечно, вернее, событие или явление, – словом, ясно, что я хочу сказать? – так вот – зазвенит фраза и покажется такой значительной, что все начинает как бы подгоняться к ней, а потом жизнь выбросит ее, как совершенно ненужную и даже портящую.

Выбросит и забудет.

Началось это все совсем-совсем просто. Удивительно просто.

Началось за завтраком.

К завтраку пришла гостья – мадам Кошкина, приятельница Лизиной тетки. Завтракали, значит, втроем. Вот эта самая гостья, тетка и Лиза.

За завтраком между разварным сигом и жареной телятиной (как глупо выходит, когда решающие моменты жизни приходится определять такими банальными бытовыми словами) вышел некий перерыв событий, то есть, попросту говоря, Дарья замешкалась в кухне. И тут, очевидно, чтобы заполнить паузу, гостья обратила внимание на Лизу и спросила:

– А сколько же вам, Лизочка, лет? Я что-то не помню.

– Через месяц будет шестнадцать, – отвечала Лиза.

Тут гостья, вероятно, чтобы проверить, не привирает ли опрошаемая, вгляделась в Лизино лицо и сразу же воскликнула:

– Но до чего она у вас бледна! Ну можно ли быть такой бледной!

– Сидит долго по вечерам, – объяснила тетка. – Задают такую массу уроков, что раньше двенадцати она никак справиться не может. Зубрит, зубрит, а отметки неважные. И на что девочкам все эти алгебры и какие-то там зоографии, или как их там… Лиза, какая это у вас такая наука, вроде географии?

– Космография, тетя.

– Да, космография. Ну на что девочкам космография? Только порча здоровью. И вечно у нее из космографии единицы.

Лиза покраснела.

– И вовсе не вечно. Всего три. Всегда вы придираетесь.

Гостья посмотрела на нее с состраданием и сказала тетке:

– Возьмите репетиторшу. Хотите, я пришлю к вам своего Васю? У них там, в корпусе, все эти премудрости проходят. Он объяснит Лизе.

Тут подали телятину, разговор оживился и переменил тему.

Но в субботу вечером явился морской кадет и представился:

– Василий Кошкин, второй.

Василий-второй долго мямлил что-то о космографии, краснея и заикаясь. Потом Лиза повела его в свою комнату, грациозно раскинулась на диване, сощурила глаза, как настоящая львица, и сказала:

– Я не понимаю, что такое азимут.

– Азимут есть угол, образуемый вертикалом, – начал Василий-второй, покраснел, заморгал и смолк.

– Скажите, – спросила Лиза, весьма довольная смущением Кошкина. – Скажите, вы не находите, что я слишком бледна?

– Н-нет. Я вообще никогда ничего не нахожу.

Он кашлянул, хотел даже высморкаться, но, взглянув на свой казенный носовой платок, раздумал и только посмотрел на Лизу умоляющими глазами. Не добивай, мол.

– Я бледна оттого, что всю ночь изучаю мировую литературу. Я сейчас читаю Ардова «Руфину Коздоеву», – сказала Лиза тоном светской красавицы и поболтала ногой. – Итак, – продолжала она, – азимут есть угол, образуемый… Впрочем, мы еще успеем. Расскажите лучше о ваших товарищах. Кто у вас в классе самый красивый?

Василий-второй, запинаясь и краснея, отвечал, словно на экзамене по невыученному билету.

– Так, значит, самый красивый князь Пещерский? – спрашивала Лиза. – А кто самый старший?

– О-он же. Он самый старший. Ему уже восемнадцать.

– Так. А кто у вас самый глупый?

– Т-тоже он. Мы его называем принц Иодя. Это сокращенное от идиот.

Лиза кокетливо покачала головой.

– Ай-ай-ай! Как зло! И держу пари, что это вы придумали. Да, да, да. Я сразу заметила, что вы ужасно злой и остроумный. Вы весь такой – уксус, перец и соль. И не смейте спорить. Я вас поняла.

Василий-второй стал истерически смеяться, взволнованный и счастливый.

Тогда Лиза взяла с дивана подушку с вышитой гарусом собачкой, положила ее стоймя себе на колени, обе руки перекинула, как лапки у собачки, и прижалась к ним лицом.

– Которая собачка вам больше нравится?

– Га-га-га! – восторжено хохотал Василий-второй.

– Поцелуйте лапку у той, которая вам больше нравится.

Кошкин чмокнул Лизину руку.

– Однако, – строго остановила его Лиза. – Вы забываете об азимуте. Азимут есть угол, образуемый… чем?

Морской кадет Василий Кошкин-второй приходил по субботам и по воскресеньям. Занимались космографией. Лиза уже знала, что азимут есть угол, образуемый вертикалом, проходящим… дальше уже не так было ясно. Но тут кадет заболел воспалением легких и прислал своего товарища, князя Пещерского, принца Иодю.

Принц Иодя был действительно очень красив. Высокий, белокурый, с античным профилем.

– Я не понимаю, что такое азимут, – сказала ему Лиза, прищурившись, как тигрица, и болтая ногой, как львица.

– Азимут есть угол, – отвечал Иодя. – Разве Вася Кошкин вам этого не говорил?

– Нет, – сказала Лиза. – Он забыл.

Потом взяла подушку с вышитой собачкой, положила ее на колени, прижалась лицом.

– Которая собачка вам больше нравится?

Иодя вытянул губы и поцеловал по очереди обе ее руки.

– Какой вы хитрый! – сказала Лиза. – Я с первого взгляда поняла, что вы очень хитрый и умный.

Иодя грустно улыбнулся.

– Да, я знаю, что я умен, – сказал он. – Ничего с этим не поделаешь. Это даже неудобно. Все сразу поймешь, а потом и стоп. Потом и делать нечего. Вы тоже умная? – деловито справился он.

– Да, я тоже.

– Вот как мы друг к другу подходим. Только я, к сожалению, решил жениться на моей троюродной кузине, на Вале Пещерской. Ужасно досадно.

– Вы в нее влюблены?

– Нет. Я в любовь не верю. У меня холодный анализирующий ум. Я ее анализировал и решил, что на ней следует жениться. К ней перейдет все состояние дяди Були. И потом она тоже умна. Мы вместе катаемся на коньках.

Он посмотрел на Лизу внимательно и прибавил:

– Ужасно жаль, что я вас так поздно встретил на своем пути.

– А сколько лет вашей кузине?

– Около тридцати пяти. Но она еще очень моложава.

– А она согласна?

– Да. То есть она ничего не знает, но я уверен, что она согласится.

На второе воскресенье принц не пришел. Он был оставлен без отпуска. Заменить его явился маленький черненький желчный мальчик, Костя Ирбитов.

– Я обещал эту услугу своим товарищам, – холодно сказал он.

Лиза решила, что долго тянуть с таким мальчишкой не стоит, сразу сощурила глаза, положила подушку на колени и спросила:

– Которая из двух собачек вам больше нравится?

– Конечно, вышитая, – ответил мальчик, не задумываясь, и прибавил: – она естественнее.

Лиза натянуто засмеялась, отбросила подушку и сказала:

– Я не понимаю, что такое азимут.

– Да, мне уже говорили. Если вы такая тупица, так я запишу вам в тетрадку и попрошу к следующему разу вызубрить. Если же вы не будете знать, то значит вообще вам учиться не к чему. Идите в портнихи. Теперь давайте заниматься.

«Нахал! – думала Лиза, бледнея со злости. – Идиот плюгавый! Воображает, что я дура. Сам дурак».

– Вы слушаете, что я вам говорю? – строго спрашивал мальчик. – Повторите, что я сказал.

– Я не расслышала.

– Вы к тому же еще и глуховаты?

– Что значит «к тому же»? К чему, к «тому же»? – лепетала Лиза, чувствуя, что у нее от обиды дергаются губы.

– Не будем отвлекаться посторонними беседами, – спокойно ответил обидчик. – Мой друг Вася Кошкин лежит больной и попросил меня заменить его и подготовить вас к экзамену по космографии. Я ему обещал и постараюсь обещание исполнить. Конечно, не все зависит от меня. Если окажется, что вы окончательно неспособны усвоить то, что ежегодно усваивают тысячи дур, сдающих выпускные экзамены, то тут уж я ничего не могу поделать.

Лиза приняла самый надменный вид и сказала:

– А почему вы думаете, что я желаю проделать все, что проделывают ежегодно тысячи дур?

Сердитый мальчик нахохлился и молчал.

– Я, может быть, не желаю, – продолжала Лиза.

Ирбитов встал и обдернул мундирчик.

– В таком случае разрешите откланяться, – сказал он и щелкнул каблуками.

Лиза томно подала ему руку.

Он вышел из комнаты.

«Неужели так и уйдет?» – с ужасом думала Лиза, прислушиваясь к его шагам.

Вот щелкнула входная дверь. Кончено. Ушел. Неужели так и не вернется? Какой негодяй! Оскорбил женщину и чувствует себя героем. Ну так подожди же. Ты думаешь, что я не могу? Ну так я ж тебе докажу!

Василий Кошкин-второй, гордый своим новеньким мичманским мундиром, сидел перед Лизой.

– Да, я кончила с золотой медалью, – говорила Лиза. – Теперь поступаю на медицинские курсы.

Подумала и спросила подчеркнуто равнодушным тоном:

– А этот ваш товарищ, такой глупенький, – Ирбитов, Арбатов, не помню его фамилии. Он обо мне не спрашивал?

– Нет, кажется, не спрашивал.

– Так вот, если спросит – так вы ему скажите, что я окончила с золотой медалью.

* * *

Самые длинные дни человеческой жизни – дни детства. Потом человек растет, а дни его уменьшаются. И совсем уже быстро «мчатся кони Феба под уклон».

И вот на таком уклоне встретились Лиза Вербе и Василий Кошкин-второй.

Лиза Вербе, женщина-врач, заведующая хирургическим отделением, и Кошкин-второй, адмирал в отставке.

Адмиралу лечили контуженную ногу.

– Скажите, сударыня, – спросил адмирал. – Вы не родственница Елизаветы Сергеевны Вербе? Друга моей юности?

– Я и есть эта самая Вербе.

– Хе-хе! Кто бы подумал. А меня не узнаете? Вася Кошкин.

– Кадет Вася. Трудно, конечно, узнать.

– А помните, как мы вас обучали космографии? Хе-хе! И я, и Пещерский, и Ирбитов.

– Как вы сказали? Пещерский? Орбитов? – Нет, таких не помню.

– Помните азимут? Азимут…

– Азимут? Нет, тоже не помню. Это что же, кто-нибудь из ваших товарищей?