В первом классе я очень гордился своей прабабушкой. То есть гордился я ею, конечно, и до школы, но в школе моя гордость приобрела особые размеры. У всех в нашем первом «Б» имелись папы и мамы, бабушек тоже хватало, у некоторых — даже по две, но прабабушка была только у меня.
Моя прабабушка была маленькая, кругленькая, с костылем под мышкой. Она носила очки в строгой стальной оправе. Одно стеклышко было залеплено пластырем, и оттого прабабушка напоминала портреты великого полководца Кутузова. В доме ее так все и звали. «Тише, Кутузов идет!» — говорила тетя Леля, когда в коридоре раздавался стук костыля. И взрослые, если они ссорились на кухне, замолкали.
Прабабушка всегда всех мирила. Она не ругалась, не плакала, она говорила коротко и властно, как полководец в разгар сражения, и родственники ее слушались.
Много-много лет назад, еще при царе, прабабушка училась в гимназии, была круглой отличницей и получила за это медаль из настоящего золота. «Ба, ты на одни пятерки училась?» — спросил я ее как-то. «Бог с тобой, — махнула рукой прабабушка, — я пятерок в жизни не получала, я на 12 училась!»
Оказывается, в женских гимназиях была двенадцатибальная система оценок, и пятерка там считалась чем-то вроде нашей двойки или тройки с минусом.
У всех великих людей есть свои маленькие слабости. У моей прабабушки такие слабости тоже были: она ужасно любила конфеты и малиновое варенье. С утра до вечера, если никто не мешал, могла она, уткнувшись в книгу, сидеть за столом и шелестеть фантиками, звякать десертной ложкой в большой трехлитровой банке с малиной. Варенье обычно капало ей на платье, оставляло на клеенке тонкий липкий след, но никогда (и этому не перестаю удивляться!) моя прабабушка не испачкала книгу. До сих пор не знаю, как ей удавался этот маневр.
Книг у прабабушки было много: старинные церковные, с металлическими застежками, в переплетах из тисненой свиной кожи, подшивка журнала «Крокодил» за 1938 год, «Не мир, но меч» писателя Мережковского и целая вязанка русских классиков. Читала прабабушка быстро, но очень внимательно. Особо понравившиеся страницы закладывала серебряными бумажками от шоколадных конфет, спорные мысли отмечала «мишкой на Севере», а глупости, «сущий вздор», как она любила выражаться, просто перелистывала или совала в него обертку от дешевой тянучки.
Я все время отвлекал ее, бегал по комнате, показывал свои уродливые рисунки. Спрашивал, растут ли у женщин бороды, и можно ли держать головастика в условиях коммунальной квартиры? Прабабушка не сердилась. Она отвечала на все мои вопросы, а когда ей надоедало, усаживала меня рядом и начинала рисовать.
Рисовала она всегда одно и то же. Посреди альбомного листа химическим карандашом выводила квадрат, а сверху — треугольник. «Это дом», — говорила она. «Это — домашние животные», — говорила моя прабабушка и снова склонялась над листом. Рисовала она очень старательно, хмурилась, поджимала губы, как и подобает круглой отличнице. Пальцы она складывала в щепотку, словно бы собираясь креститься, огрызок карандаша торчал из них только самым кончиком грифеля.
«Вот человек. Это хозяин. Вот жена человека и его дети». Дом, людей и животных прабабушка обносила невысоким забором. Рисовала она забор всегда по линейке. Так аккуратнее. Так ее учили в гимназии...
Скандал разразился в пятницу вечером. Мы все сидели за столом и ужинали, когда в передней затренькал звонок. «Это к вам! Открывайте сами!» — крикнула соседка из коридора. Мама пошла открывать дверь и вскоре вернулась очень взволнованная. «Леля, выйди-ка на минутку», — сказала она и сама тоже вышла. Тетя Леля выскочила вслед за мамой. В коридоре я успел заметить черную шапку. Да нет, ничего особенного, просто — шапку-ушанку на чьей-то большой голове.
«...спасибо, в другой раз. Я на поезд опаздываю», — донесся до нас незнакомый мужской голос. Хлопнула входная дверь. Потом они обе обернулись, раскрасневшиеся, чужие какие-то, и разом заговорили.
Оказывается, приезжал с Севера человек и привез известие, что умер дядя Костя — муж тети Лели.
Дядя Костя был ученым-филологом. Давным-давно, еще до войны, они с братом работали в комиссии Наркомпроса, создавали письменность для одного очень маленького народа, я даже не понял толком, как он называется. Народ этот живет на Крайнем Севере, и до революции никто там не знал грамоты. Даже букв, чтобы обозначить все звуки своей речи, у этого народа не было. И вот дядя Костя с братом работали над проектом алфавита для него.
Брат дяди Кости погиб в сорок первом году, а сам дядя Костя еще до войны очутился на Крайнем Севере. Тетя Леля к нему туда не поехала, и за это прабабушка сильно ее не уважала. Он, дядя Костя, почти тридцать лет жил на Севере, учил ребят в школе, а писем домой не писал. Считал, наверное, что дом его там, а не здесь — в этой комнате с круглым столом, лепным потолком, с темным силуэтом Кремля за высокими окнами.
...Говорили о каких-то вещах, о судьбе дядь-костиной библиотеки. Потом вдруг все замолчали.
Мы сидели за столом и смотрели на прабабушку. Прабабушка держала в руках кусочек хлеба и внимательно его изучала. Потом она положила хлеб на край тарелки и подняла голову. «Не надо ездить, — сказала прабабушка, — оставьте человека в покое». И тут тетя Леля подскочила к ней и страшно стала ругаться. «Ханжа! Старая ханжа! — кричала тетя Леля моей прабабушке. — Бессеребреница нашлась! Всюду она суется! Все-то она понимает!» В руке тетя Леля держала посудное полотенце, и полотенце это летало перед самым лицом прабабушки. Еще она им чашку смахнула со стола. Прабабушкину чашку. Верно, помню: так со стола и смахнула...
Перед тем как лечь, я заглянул в «коробочку». «Коробочкой» у нас по-домашнему называлось пространство за буфетом. Буфет нарочно поставили на некотором расстоянии от стены, так, что образовалась крохотная комната. Комнатка в комнате. Там висели иконы и на старинном сундуке с книгами спала моя прабабушка.
В тот вечер она сидела на сундуке и сосредоточенно глядела прямо перед собой. Плавал и мигал в углу красный огонек лампады. В руках прабабушка держала картинку, картонную икону, у нее много таких было. С одной стороны обычно нарисован старик с бородой, а с другой написано: «Издательство Сытина». На этой картинке стояли два очень тощих человека. И оба — с книгами. «Это — Кирилл и Мефодий, — сказала мне прабабушка. — Они были братья. Они придумали буквы».
Тысячу лет назад, на берегу Эгейского моря, в городе Салуни родился мальчик. Звали его Константин. В семь лет увидел Константин сон и рассказал его наутро своим родителям: «Стратиг, собрав всех девушек нашего града, велел мне: „Избери себе из них, кого хочешь, во супруги“. Я же увидел одну прекраснее всех, с сияющим ликом, украшенную золотыми ожерельями и жемчугом и всей красотой, имя же ее было София, то есть Мудрость, и я ее избрал».
Константин вырос и сделался ученым. Он стал монахом и в монашестве принял имя Кирилл. Много чужих стран исходил Кирилл со своим старшим братом Мефодием. Были они византийскими дипломатами, к арабам ходили, к хазарам. Лежал их путь и через славянские земли. У славян не было книг. Кирилл и Мефодий придумали славянскую азбуку, научили их читать и писать. Вдалеке от родного дома умер Кирилл и так сказал перед смертью: «Были мы с тобой, брат, парой в одной упряжке и пахали одну борозду, и я на поле падаю, окончив день свой».
Вот что рассказала мне в тот вечер прабабушка. Только слова были, наверное, другими — тех слов я уже и не помню, помню только, как смотрел на картинку, на двух тощих людей с книгами, думал про дядю Костю и его брата, про Крайний Север и вафельное полотенце...
Прошло много лет. Наша семья получила отдельные квартиры, и мы разъехались по ним, оставив на память о совместном житье только старые обиды, да кое-какие предметы: ложки там, блюдца всякие. Моя прабабушка умерла.
Моя прабабушка умерла, но тетя Леля, с которой она жила последние годы, сохранила сундук со старыми книгами. Я несколько раз навещал тетю Лелю, мне очень хотелось полистать книги с конфетными фантиками между страниц и сверить свои мысли с мыслями прабабушки. И все время что-то мешало мне это сделать.
Не так давно я проведал своего маленького племянника. Он сидел, забравшись с ногами на тахту, что-то увлеченно перед собой раскладывал. Я глянул ему через плечо и увидел фантики. Те самые.
«Тетя Леля подарила! — похвастался племянник. — У нас в классе все собирают, но таких вот ни у кого нет!»
И тогда я вдруг понял, от кого защищала забором свои рисунки прабабушка, почему сожгла перед смертью все свои письма, все до единой записи. Понял: в сердце каждого человека должно быть что-то незыблемое. То, что выдержит любой натиск, что крепче каменных бастионов, крепче танковой брони. То, что стоит насмерть, как буквы в русской азбуке, как дело Кирилла и Мефодия, которых показала она мне тогда на иконе, как дело дяди Кости, которого я не знаю даже по фотографиям. И еще я подумал...
И еще...
И мне стало грустно.
0.00%
© 2017 — Страна детей